Приехал из детства: тест единственного в своём роде раннего ЛуАЗа

Впервые за два года съёмок ретрокаров и раритетов мне не хочется садиться за руль. Вовсе не потому, что будет медленно, дискомфортно или неудобно — к таким вещам я как раз привык. Вдобавок они каждый раз приносят что-то новое и интересное. Просто этот авто­мобиль вообще нельзя оценивать как автомобиль. Он — полностью функци­ональная коллекци­онная модель в натуральную величину.

В ангарах КБ Смирнова много таких экспонатов — стоят бампер к бамперу и ждут великана, который расставит их по гигант­ским полочкам у себя дома. Вот Запорожец, превращённый в пожарную машину с прицепом — по легенде, такой действи­тельно работал на Ленин­градской игрушечной (а какой ещё?) фабрике. Вот фургон на базе Москвича-412 с надписями «Союз­мульт­фильм» и полностью рабочим плёночным кино­проектором в кузове. Пикап ИЖ, превращённый в цистерну для доставки молока — да не простого, а лосиного. Наконец, наш красно-белый ЛуАЗ-969В, который совершенно невозможно воспри­нимать всерьёз.

Удивлённо-смущённый взгляд, крохотные колёсики, на которых он словно привстал, пытаясь дотянуться до шкафа с конфетами, хромиро­ванные зеркала на тонких ножках — игрушка же, ну! К ней должна прилагаться потрёпан­ная картонная коробочка, а на пузе обяза­тельно найдётся клеймо «Сделано в СССР, масштаб 1:1». Но этот ЛуАЗ не просто настоящий — он разработан с конкретными утилитар­ными целями, имеет военную родо­словную и, если вам этого мало, суще­ствует в единственном экземпляре.

Казалось бы, глупости — «луазики» производились до начала девяно­стых, суммарный тираж превысил двести тысяч, да и дорестай­линговые машины первых серий не то чтобы святой Грааль: таких было сделано около 7500. Но у нас не просто ранний ЛуАЗ, а экспери­ментальный фургон с цельно­металли­ческим кузовом: в серии этой версии не было никогда, а на редких архивных фото­графиях можно насчитать не более семи опытных экзем­пляров. И то не факт, что они не повторяются.

Почему такая модификация не встала на конвейер, понятно: слишком уж много дорого­стоящего металла потребо­валось бы для «внедорожного Запорожца», который проекти­ровался как продукт предельно доступный и народный. Интереснее, почему об этом фургоне вообще задумались — и вот тут не обойтись без экскурса в историю.

Как и многое в СССР, «луазик» оказался детищем конверсии — основан он на лёгком военном вездеходе, который институт НАМИ начал разрабаты­вать ещё в середине пяти­десятых. Проект назывался ТПК — он же ЛуАЗ-967, он же транспортёр переднего края. Это чтобы и с самолёта десанти­роваться, и боеприпасы на линию огня подвезти, и раненых забрать, и ещё кучу сопут­ствующих задач решить. Перво­начально прототипы оснащались мото­циклетными моторами от Уралов, но к 1965 году, когда началось серийное производ­ство, под капотом оказалась V-образная «четвёрка» воздушного охлаждения от новёхонького тогда «горбатого» Запорожца.

Машина получилась интересная и способная на большие свер­шения. Подключа­емый полный привод, блоки­ровки переднего и заднего дифферен­циалов, понижающий ряд, независимые подвески на поперечных торси­онах, клиренс в 280 милли­метров благодаря колёсным редукторам — и всё это в сочета­нии с лёгким «лодочным» кузовом, благодаря которому ТПК умел ещё и плавать! Более того, амфибией можно было управ­лять лёжа или вообще пешком — спрятав­шись за кузовом, как за щитом.

Понятное дело, что для «гражданки» вездеход упростили: гулять по воде ему было незачем, да и блоки­ровка переднего дифферен­циала казалась избыточной. Но всё остальное демилитари­зированный ЛуАЗ сохранил, и это сделало его по-настоящему особенным автомо­билем — подобного сочетания цены, простоты и внедорожных способ­ностей не было больше ни у кого. Отсюда и солидный тираж, и 20 лет в производ­стве. Но есть один нюанс: таким «луазик» стал не сразу.

Во всём виноват дефицит! Поначалу гражданским машинам банально не хватало задних мостов, потому что все они уходили армей­ским ТПК. В результате машины ранних серий, произве­дённые с 1967 по 1971 год, были передне­приводными поневоле — и, к слову, первыми в Союзе с такой компоновкой, не считая экспери­ментальных прототипов того же НАМИ. До вазовской «восьмёрки» остава­лось ещё почти 20 лет.

Получилась довольно странная ситуация: внедорожник вроде есть, а вроде — не очень-то он и внедорожник. Отсюда и растут «ноги» нашего фургона: в поисках приме­нения утилитарной и довольно вмести­тельной мало­литражке конструкторы придумали эдакий городской развозной вариант. Компактные габариты, экономичный моторчик, сносная грузо­подъёмность в 400 кило­граммов — чем не идеальный автомобиль для доставки мелких грузов? Например, свежего тиража журнала в киоски — именно о такой работе в издании «Юный натуралист» пофантази­ровали специалисты КБ Смирнова, реставрируя уникальный «луазик».

Можно было оставить ЛуАЗ «селянином», но именно в яркой двух­цветной окраске, на асфальтовых шинах с белыми боковинами и без грязи на боках он восприни­мается совершенно по-новому. Хотя простоту, граничащую с примитив­ностью, всё равно не скрыть: снаружи плоскобокий кузов больше напоми­нает оружейный ящик. Да и изнутри, честно говоря, тоже.

Допустим, аскетичное убранство несложно принять и даже полюбить: есть в этой жестяной коробочке опреде­лённый шарм. Но посадка! Такое ощущение, что этот ЛуАЗ всё-таки не полно­размерная, а масштабная модель — уменьшенная раза в полтора. Даже в тесной кабине газовской «полуторки» сиделось вольготнее: я скрючен как эмбрион, колени задраны до живота, руль до упора прижат к груди, а голова буквально упирается в потолок. И ничего нельзя отрегули­ровать! Я уже говорил, что это первая в моей жизни машина, на которой совсем не хочется ездить?..

Запускаю микромотор ключиком-крохотулечкой — и уже на холостых едва слышу сам себя. Знакомый с детства сухой кашель запорожской «четвёрки» резонирует от голого металла кабины, отражается эхом, сливается с мощными вибрациями — это что же тогда будет на ходу?

Первая включается самым противо­естественным в мире образом — далеко направо, к пассажир­скому стульчику, и «вниз». Почему так? Да просто мотор с коробкой здесь фактически развёр­нуты задом наперёд относи­тельно Запорожца, а механизм переключения поначалу переделы­вать никто не стал. Хотя позже схема станет чуть более привычной: первая налево и на себя, вторая от себя и так далее. Чем не De Tomaso Pantera?

Кстати, и мотор у нас самый-самый ранний, мощностью всего 27 лоша­диных сил. Звучит смешно, но агрегат вполне стара­тельный и тяговитый: его вполне хватает, чтобы лёгкий «луазик» непринуждённо снялся с места, а дальше… Дальше уже ничего и неважно.

Такие ощущения я в последний раз испытывал в «кукурузнике» АН-2 — сделан он был где-то в середине прошлого века, а за штур­валами сидели его ровесники. Гул стоит невыноси­мый, всё трясётся, и вообще непонятно, как и почему эта штука пере­мещается в простран­стве. И когда она перестанет это делать. Но тогда у меня на спине хотя бы был парашют, которым я с радостью и восполь­зовался. А здесь так просто не соскочишь.

Остаётся наслаждаться моментом: ощущения совершенно не похожи на традици­онное управление автомо­билем. И этим прекрасны. Например, вы где-нибудь встречали руль с бесконечным количе­ством нулевых положений? В диапазоне больше половины оборота он вообще никак не влияет на траекторию машины — и при этом даже не пытается вернуться на исходную: кастор тут нулевой, если не отрицательный, как у тележки из супермаркета!

Звучит даже удобно: отпустил — и кати себе по прямой. Но куда бы ни смотрела баранка, ЛуАЗ рано или поздно в любом случае начнёт сползать с траектории. Медленно и неотвратимо. И корректи­ровать его приходится так же: реакция следует через пару секунд после действия, и это не фигура речи. Я не помню, как учился ходить, но наверняка это выглядело похожим образом. Тело куда-то поплыло, мозг пытается его наставить на путь истинный, но пока пытается — точка невозврата уже пройдена и надо компенси­ровать уже обратное движение. А потом снова. И опять. Медленно, старательно и на абсолютно детских скоростях.

А ведь из «луазика» ещё и ничего не видно! Сзади глухой кузов, а зеркала, по-японски вынесен­ные на углы капота, отчаянно вибрируют и смазывают даже тот небольшой кусочек картинки, который способны отражать. И если при пере­строении налево ещё можно открыть дверь и физически высунуть в неё голову, то направо — только через молитву и «раз, два, три, поехали».

Почему нет? Кличут же себя кроссоверами современные передне­приводные хэтчбеки с пластиковым обвесом — а у нас тут под пузом больше, чем у иных внедорожников! Понятно, что подвиги настоящих полно­приводных ЛуАЗов повторять не стоит: в самом деле, будет довольно глупо утопить един­ственную в мире игрушку в обычном болоте. Но по песочным колеям и буеракам эта штука едет весьма бодро!

Скачет детским резиновым мячиком на своей удивительно энергоёмкой подвеске, карабка­ется в приличные горочки благодаря очень короткой трансмиссии и отзывчи­вому мотору, а если и застрянет — вытолкаем одной левой или просто пере­несём на руках. Знаете, что это напоми­нает? Квадроцикл! А скорее — велосипед.

Любимый «Дружок», давно забытый на дачном чердаке. На нём чертовски неудобно сидеть, попытка поехать — сплошная трагико­медия, а если вы решите отправиться в путе­шествие длиной больше десяти метров, то к финишу прибудете самым уставшим человеком планеты Земля и окрест­ностей. Но вы будете счастливы, потому что целую вечность не испыты­вали подобных эмоций. 

Строго говоря, неважно, был ли в вашей жизни конкретно Дружок или конкретно ЛуАЗ — машиной времени может стать что угодно. Старый тетрис «100 игр в 1», 20 лет пролежав­ший без дела тамагочи — да хоть рассох­шаяся рогатка, из которой был сделан первый выстрел, достойный настоящего снайпера. Суть в символах и якорях, за которые многие годы спустя цепля­ется сознание. И хоть нам, старикам 30–40 лет от роду, в это будет сложно поверить, но и нынешнее поколение ТикТока в 2040-м тоже найдёт, о чём поностальгировать.

Возможно, это даже будет какой-нибудь Солярис — пусть! Если что-то вытаски­вает тебя из потока жизни, заставляет остано­виться и вспомнить того себя, который точно знал, кем хочет вырасти, — всё не зря. А ЛуАЗ… Что-то подсказы­вает, что и сто лет спустя кто-нибудь подойдёт к нему и тепло, искренне улыбнётся. Не это ли самое главное?

Фотографии Станислава Балакшего